Дмитрий Гевейлер – петербургский живописец, преподаватель и член Союза художников России, чье творчество пронизано тонким «европейским кодом». Но за академическим мастерством скрывается долгий путь к собственной идентичности: от детских догадок из-за редкой фамилии до открытых разговоров сдетьми о трагическом прошлом предков. По следам недавней Арт-лаборатории Международного союза немецкой культуры в Поволжье мы поговорили с Дмитрием о том, почему в мастерской невозможно работать так же истово, как на пленэре в окружении коллег, как коммерческая аренда и глухие заборы обесценивают уникальную архитектуру Саратова и почему картины художников способны буквально «цементировать» историческую память.
Дмитрий, вы живете и работаете в Санкт-Петербурге, окончили Академию художеств имени Репина с ее сильнейшей школой, и ваше личное творчество хорошо знакомо ценителям живописи. Но сегодня хочется поговорить и о другой важной грани. Ваша фамилия – Гевейлер – сразу обращает на себя внимание. Расскажите, откуда тянутся ваши немецкие корни? Были ли в роду художники или мастера, по стопам которых вы пошли?
Знаете, в нашем роду до меня вообще не было людей творческих профессий. Со времен переселения в Россию при Екатерине II все мои предки жили в Стрельне под Петербургом и работали на земле. Все изменилось в 1941 году, когда немецкое население депортировали. Семью отправили в трудармию и на спецпоселение – на Алтай и в Башкирию. Судьбы у всех сложились по-разному: кто-то погиб в те суровые годы, а кто-то остался жить на новой родине после снятия ограничений. Но мой отец всегда мечтал вернуться к истокам. Ему удалось приехать в Ленинград, поступить в Политехнический институт, и так наша ветвь семьи вернулась на балтийские берега.
По образованию отец был инженером, но именно он стал моим мостиком в искусство. Замечая, что я постоянно рисую, папа сам отнес мои детские работы в художественную школу. Он и сам всю жизнь тянулся к творчеству – писал сценарии, пел, а вторую половину карьеры проработал главным инженером в Театре имени Ленсовета. Так что за свою судьбу в искусстве я благодарен именно ему.
После художественной школы я попал в свою среду, и меня буквально понесло творческой волной: Ленинградское художественное училище, Академия художеств, Союз художников... Родителям оставалось только поддерживать меня и приходить на выставки.
Сейчас эта преемственность продолжается: творческое зерно, заложенное отцом, дало глубокие корни.
Прекрасно, когда близкие говорят на одном языке. Ваша супруга ведь тоже представитель арт-среды, а дети связали жизнь с искусством. Расскажите, каково это – жить в таком большом союзе творческих людей?
Да, у нас абсолютно творческий дом. Моя супруга окончила Санкт-Петербургскую государственную художественно-промышленную академию имени Штиглица, она дизайнер. И все трое детей тоже пошли по творческой стезе. Старший сын, хоть и окончил музыкальную школу по классу фортепиано, оказался гораздо практичнее нас (улыбается, прим. ред.). Он трезво оценил перспективы академической музыки и выбрал востребованную профессию – выучился на звукорежиссера. Сейчас он работает со звуком и компьютерными технологиями, открыл свою студию звукозаписи, а электронную музыку пишет уже для души, для собственного самовыражения. Ему не нужно идти на компромиссы ради заработка. Он остался глубоко творческим человеком, но идет своим современным путем.
Средний сын тоже окончил музыкальную школу. Он активно занимается творчеством и пишет собственные песни. Младшая дочь окончила и музыкальную, и художественную школы, а сейчас учится на последнем курсе Санкт-Петербургского художественного училища имени Рериха. Она занимается дизайном и тоже много пишет маслом. Так что у нас дома действительно каждый нашел свой путь в искусстве.
В этом году жена Дмитрия, Лилия, впервые присоединилась к Арт-лаборатории / Фото: Анна Бондаренко
Здорово, когда у каждого в семье свой уникальный вектор. Вашим личным ориентиром, помимо классической живописи, в какой-то момент стало и обращение к семейной истории. Расскажите, как эти корни привели вас в Международный союз немецкой культуры и Творческое объединение российских немцев? С чего начался этот путь?
Вы знаете, все решил случай. В советское время тема репрессированных немцев была закрытой, мой отец всю жизнь очень боялся и был крайне осторожным человеком, поэтому информацию о прошлом мы получали буквально по крупицам.
В моем советском паспорте в графе «национальность» было написано «русский». Но я всегда чувствовал, что отличаюсь от сверстников поведением и внутренним мироощущением. Я задавался вопросом: «Ну какой же я русский? Не бывает русских с такими фамилиями!»
Постепенно, шаг за шагом, я собирал правду. Кое-что успел рассказать дедушка, делились воспоминаниями тети из Уфы, а дядя из Германии стал присылать информацию о наших однофамильцах по всему миру. В девяностые годы папа наконец решился искать семейные документы и обратился в Петрикирхе на Невском проспекте. Благодаря его поискам я узнал о существовании сообщества российских немцев, а в нулевые годы сам пришел в собор. Там я познакомился с главой немецкой общины Петербурга Иваном Прайсом. Мы очень подружились, он помогал собирать у нас в городе настоящий клуб моих однофамильцев и впервые рассказал мне про Международный союз немецкой культуры, предложив связаться с Москвой.
Я отправил заявку, и в 2012 году меня пригласили на мой первый проект. Поначалу я чувствовал себя неуверенно, не понимал, какое отношение имею ко всему этому. Но за прошедшие годы я участвовал еще во множестве других проектах, стал старше, спокойнее и наконец осознал глубинную суть этого движения. Оно подарило долгожданную ясность. У моих детей уже нет той туманности в вопросе корней, какая была у меня.
Сын Дмитрия Станислав на открытии выставки «Наследие в красках» в Российско-немецком доме в Москве / Фото: из архива МСНК
Мне очень близка этнокультурная концепция ТОРН и то, как бережно здесь относятся к истории и культуре российских немцев. В моих собственных приемах, методиках и художественных симпатиях прослеживается европейское происхождение. Мои немецкие корни транслируются на холст, смешиваются с сильнейшей русской академической школой, и происходит потрясающее взаимное обогащение. Творческое объединение российских немцев стало для меня идеальным пространством, где гармонично сочетаются профессиональный рост, искреннее человеческое общение и сохранение памяти.
Проект, о котором вы упомянули, стал самой первой Арт-лабораторией Международного союза немецкой культуры в Марксе. С тех пор вы неоднократно возвращались в Поволжье. На ваших прошлых полотнах (вспомнить хотя бы пронзительную кирху в Варенбурге) вы очень остро передавали драму времени. Как личная память и ваш петербургский опыт влияют на то, что вы видите в бывших немецких колониях?
Если честно, больше всего мне запомнилась та арт-лаборатория, когда мы писали заброшенные немецкие храмы прямо в степях, где когда-то были большие, отличные поселения.
Меня до глубины души поразило, как посреди степи вдруг вырастает величественная кирха – точно такая же огромная, как наша Петрикирхе в самом центре Петербурга на Невском проспекте. От этого зрелища испытываешь невероятное волнение. Ведь с храмами в степях ситуация сложная и это требует колоссального внимания. На мой взгляд, спасти эти кирхи в России возможно, только если за сохранение архитектуры всерьез возьмется музейное и культурное сообщество.
Дмитрий Гевейлер. «Лютеранская церковь в бывшей немецкой колонии Варенбург». 2016. Холст, масло / Фото: из архива МСНК
В Поволжье впечатляет и сама земля, масштаб разыгравшейся здесь трагедии. Нам рассказывали, что после депортации немцев в 1941 году около 95% этих плодородных земель в одночасье были брошены и перестали обрабатываться, превратившись в целину. И только в семидесятые годы их стали осваивать заново.
Когда стоишь на этой земле, представляешь, что здесь происходило, и видишь эти крепкие старые дома – они воспринимаются как настоящие памятники тому времени. Конечно, масштаб увиденного поражает, и эти сильные впечатления укладываются в голове далеко не сразу. Настоящее осмысление истории приходит постепенно, когда начинаешь глубже погружаться в тему, читать документы и общаться с людьми.
Не так давно завершилась Арт-лаборатория этого года. Расскажите, какие именно объекты вы писали и с какими впечатлениями вернулись с пленэров?
В этот раз мы работали в самом Саратове. И знаете, то, что я там рисовал из гражданской архитектуры, оно все сохранено, сейчас эти здания в городе активно используют. Например, моим объектом стал великолепный особняк Ивана Шмидта, представителя знаменитой немецкой династии «хлебных королей» Поволжья. Сегодня в нем располагается областной колледж искусств – здание полностью восстановлено, отапливается, в нем учатся студенты, и в этих вековых стенах продолжается живая творческая жизнь.
Но эта историческая атмосфера Саратова часто теряется в хаотичной мешанине советских зданий, застройки девяностых и нулевых годов. Эти красивейшие старинные дома XIX века своей мощной и эстетичной архитектурой очень напоминают мне родную Петроградскую сторону или Васильевский остров. Но если в Петербурге центр бережно сохраняют, то здесь пишешь на пленэре уникальный особняк, а прямо за ним нависает безликий многоэтажный серый дом с балконами. Если бы вокруг них оставили хотя бы пустое место!
Знакомство с историей региона: участники Арт-лаборатории на экскурсии / Фото: Анна Бондаренко
К тому же в самом городе мы часто сталкиваемся с другой бедой наследия – коммерческой арендой и частной собственностью, которые хотя и не сносят здания, но сильно портят их облик. Мне довелось писать знаменитые мельницы и амбары купцов Шмидтов на берегу Волги. Смотреть на то, что происходит с этим памятником сейчас, конечно, больно. Новые арендаторы закрыли полздания сверху коричневым пластиком и стеклом ради террасы ресторана. Из-за таких переделок не видно половины уникального фасада.
С другим историческим домом на пленэре мы столкнулись с еще более нелепой ситуацией – нас туда просто не пустили. Мы стучались в глухие железные ворота, но территория оказалась закрыта. Жильцы превратили старинный общий двор в закрытую личную дачу прямо внутри города: заколотили проход, поставили кондиционеры, пробили стены. К памятнику архитектуры теперь не подойти, даже если захочешь провести пешеходную экскурсию.
На мой взгляд, ничего более красивого в Саратове с тех пор так и не построили, и терять лицо города из-за пластика и глухих заборов очень грустно.
Удалось ли вам завершить холсты прямо на месте, или сейчас в питерской мастерской вас ждет долгий процесс их доработки? И как устроен ваш личный метод работы на пленэре?
Особняк я успел полностью закончить и оставил команде проекта, а вот со вторым холстом вернулся в Санкт-Петербург и буду дорабатывать его уже в мастерской. Нам дали очень комфортные сроки до октября, так что времени вполне достаточно.
Дмитрий Гевейлер. «Усадьба Петра Шмидта». 2026. Холст, масло / Фото: Анна Бондаренко
Что касается самого метода, то написать большой холст размером 60 на 80 прямо на пленэре, сидя под палящим солнцем, физически невозможно – можно просто получить солнечный удар. Профессиональная академическая школа учит другому: на натуре пишется маленький этюд (примерно 20 на 30), где ты «схватываешь» реальный цвет выгоревшей травы, особого камня на стенах, яркого поволжского неба и сильных солнечных контрастов. Раньше художники, не имея фотоаппаратов, вырисовывали каждую деталь карандашом. Сегодня технологии закрыли этот вопрос: мы делаем фотографии, чтобы просто не забыть пластику лепнины или кирпичную кладку. А затем в мастерской ты соединяешь свои натурные наблюдения из этюда, снимки и личную творческую стилистику, создавая крепкую, законченную картину. Так работали все великие пейзажисты.
Похоже иногда пленэры превращаются в серьезную проверку на прочность. Скажите, насколько сложно творить в таком интенсивном формате? И как на вас влияло то, что бок о бок трудились коллеги из разных регионов – рождались ли в этом общении новые смыслы?
Знаете, живое общение художников – это, пожалуй, самое главное на проекте.
В обычной жизни собрать такую плеяду мастеров из разных уголков страны – Москвы, Красноярска, Екатеринбурга и Петербурга – в одном месте практически невозможно. Все они – люди с серьезным академическим образованием, многие преподают, входят в правления творческих союзов. И хотя все мы представляем единую русскую художественную школу, в каждом регионе есть свои уникальные нюансы, традиции и школы. Обмениваться этим опытом, смотреть, как работают другие, – колоссальное удовольствие.
К тому же, такое соседство невероятно мобилизует. Художники в этом плане похожи на артистов: каждый хочет достойно смотреться на фоне коллег. Когда ты стоишь на пленэре рядом с мастером такого же уровня, включается благородное профессиональное соревнование. В мастерской ты никогда не будешь так собран и внутренне напряжен, как здесь. В этом плане организаторы проекта все придумали очень хорошо.
После завершения Арт-лабораторий традиционно организуются передвижные выставки по всей стране. Каким в итоге должен быть главный месседж ваших картин и какими вы видите следующие шаги для развития проекта?
На подобных лабораториях нам, людям искусства, критически важно удерживать фокус на созидании. Наша задача – говорить о прекрасном и обращать внимание общества на историческую память.
Участники Арт-лаборатории на презентации итоговых работ в Российско-немецком доме в Марксе / Фото: Анна Бондаренко
В этом контексте главная цель наших картин – запечатлеть и сохранить уникальную архитектуру Поволжья, а затем во всеуслышание заявить об этой истории на выставках. И здесь, мне кажется, отчетная экспозиция прямо на месте играла бы ключевую роль. В будущем было бы замечательно развивать этот формат и сразу выходить на масштабный музейный уровень прямо в регионе, пока художники еще не разъехались. Это стало бы идеальным поводом для прямого конструктивного диалога авторов, СМИ и администрации, чтобы наглядно показать: вековая немецкая архитектура – колоссальная культурная ценность и уже готовые экскурсионные маршруты.
Чтобы сохранить эту память на годы вперед, очень важно по итогам каждого сезона издавать печатный каталог или альбом с репродукциями, именами авторов и точными названиями памятников. Будущие участники смогут открыть это издание и увидеть, как эти места писали до них. Так рождается живая связь поколений – несомненно, важнейшая составляющая любого профессионального сообщества. Кроме того, такие альбомы – отличный инструмент просвещения. Их нужно дарить руководству городов, музеям и ведомствам, чтобы наглядно показывать культурный и туристический потенциал региона.
Переосмысление сложного прошлого требует времени, но Международный союз немецкой культуры и Творческое объединение российских немцев выбрали абсолютно правильный, благородный путь. Художественная фиксация этих объектов, передвижные выставки и публикация книг помогают уловить дух времени. Тот глубокий исторический разрыв, который возник в прошлом, сегодня буквально цементируется и реставрируется силами художников. Я искренне благодарен организаторам за этот проект и желаю Арт-лаборатории продолжать свою великую миссию, сохраняя наше культурное достояние для будущих поколений.